Однажды, тоскливым осенним днём, я

Однажды, тоскливым осенним днём, я смачно нассала на бумажку, которая называется «тест на беременность», и приблизительно через десять секунд выяснила, что я на этом свете уже не одна. Поскольку к тому времени я была замужем, эта новость меня не огорчила, несмотря на мой юный возраст. Огорчила она, скорее, будущего папу. Но тот всё же нашол в себе силы выдавить жалкую лыбу, и сказать: «Я рад, я очень-очень рад», а потом прошептать в сторону: «Блять, это всё тот рваный гандон…»
А мне было похуй. И я действительно радовалась. И тут же кинулась к телефону, чтобы рассказать о своём чудесном зачатии подруге Юльке.
— Аллё! Слыш, Пыпындра Кыкындровна, угадай чо у меня есть? — крикнула я в трубку, и начала всячески кривляться перед зеркалом, ибо, напоминаю, радость из меня так и пёрла.
— На жопе шерсть. И та клоками. — Отчего-то очень недружелюбно ответила Юлька, и добавила: — Лучше ты первая угадай, что теперь есть у меня.
— Ммм… Триппер? — Предположила я, зная привычку Юлькиного бойфренда дарить ей раз в месяц всякую трисичуху.
— Ммм… Хуипер. — Передразнила меня мрачная Юлька, — Вторая попытка. Ну?
— Иди нахуй. И даже угадывать не буду. Дура зловещая.
Я очень расстроилась, что не получилось у меня вот этой киношной хуйни, типа как в сериале «Просто Мария или Волшебная любофь Кончиты и сеньора Гумерсинда», когда одна подружка говорит другой: «Я… Я хочу тебе сказать, дорогая моя душенька…» — «Да! Говори же скорее, милая! Что опять? Сеньор Гумерсинд изменил тебе с Марихуаной?» — «Нет, душенька, я… Просто я… Я беременна! — «Ах, дай я тебя расцелую! Это так прекрасно! Я пиздецки рада за тебя, милая Мария! У тебя будет бэби!» — «Даже два бэби» — «Ах-ах!» — «Чмок-чмок!» — «Ты будешь крёстной, любимая Кончита?» — «Да как нехуй срать, дорогая моя Мария!»
Ну, короче, чего-то такого я и хотела. Но я — не Мария, а Юлька не… Хотя, вообще-то, Кончитой Юльку иногда тоже обзывали, но почему-то всё пошло не по плану.
— Ладно, не ори, — устало выдохнула Юлька. — Пиздец мне. Я в залёте. Лучше б триппер, бля… А у тя чо за новость?
И я, понимая, что киношной хуйни с крещением двух бэбей не будет, вяло ответила:
— Я тоже вообще-то. В залёте. Но я буду рожать. А ты?
— А я не буду рожать. Патамушта у Серёги на яйце подозрительная бородафка, я подозреваю, что это — завуалированный твёрдый шанкр, стало быть, мои дети будут уродами, похожими на Серёгу. А это само зло.
Почему-то в тот момент мне очень захотелось, чтобы Юлька решила рожать, патамушта вдоём ходить беременными веселее. Но, с другой стороны, я была замужем, а Юлька просто периодически ебалась по пьяни со сборщиком мебели Серёжей Поросюком. Как выяснилось, экономя на гандонах.
— Юльк… А может подумаешь, а? Может…
— Нет. Иду на аборт. Это моё последнее слово.
Я положила трубку, погладила свой живот, и поплелась в гостиную, чтобы отрыть в шкафу книжку Бенджамина Спока «Воспитание ребёнка». Ибо я твёрдо решила стать хорошей матерью.
Восемь месяцев спустя…
— Юльк… Я больше не могу. Я на улицу ходить не могу! А знаешь почему?
— Знаю. Там девки на каждом шагу. Красивые, загорелые, в майках на полпузика, с фоткой Дикаприо-о-о-о…
— С Дикаприо-о-о-о…
— О-о-о-о-о-о!!! (Хором) Дикаприо-о-о-о!!!
— А мы? А мы как два, блять, трамвая! Я ног своих уже три месяца не вижу!
— А я песду полгода не брила! Патамушта тоже её не вижу!!!
— Су-у-у-уки!!! (Хором)
— Юльк, а у меня щас справа нога вылезет.
— А у меня пятка слева. Вот, щас… Смотри!
Смотрю на Юлькин огромный живот, и вижу, как слева на нём появляется выпуклость, которая медленно начинает переползать куда-то вправо. И тут такая же выпуклость, только справа, вылезает уже на моём пузе.
Сидим, чешем животы:
— Лерка, — говорит своему животу Юлька, — спи уже. Хочешь, я тебе ананас дам?
— Андрей, — сурово и громко обращаюсь к своему пузу, — перевернись на другой бок, шоле… Ты мне на аппендикс лёг. Прям чую.
— Девки!!!! — в комнату врывается моя младшая сестра, и заставляет нас оторватся от священной медитации, — Девки!!! Дайте мне обручальное кольцо на десять минут, а? Срочно надо… Ну, не будьте вы жопами?
— Я, например, буду жопой. Мне похуй. Кольцо не дам.
Я разозлилась на сестру. Что, вообще, за мерзкая привычка заходить ко мне в комнату без стука, в момент священной медитации?
Юлька, сожрав кружок консервированного ананаса, уже, видимо, достигла просветления, поэтому благодушно потрепала Машку по светлой головёнке:
— Гадать собралась, зассыха? На мальчиков-женишков?
Машка покраснела:
— Нет… Не совсем… Это Наташка придумала…
Наташка Калинина, Машанина подрушка, давно получившая в наших с Юлькой беременных кулуарах погоняло «Мишка Гамми» за толстую жопу и рост в метр триццать, подсадила мою двенадцатилетнюю систер на фанатичное поклонение группе «Иванушки Интернешнл». Подсадила плотно и безжалостно. Патамушта ей наверняка было очень скушно лазить в одиночестве по помойкам, выискивая обрывки газеты с фотографией Кирилла Андреева, которой кто-то ещё в прошлом году вытер жопу. И вот уже год моя младшая сестрёнка каждый вечер притаскивает домой ворох какой-то хуйни, среди которой я пару раз видела грязные полиэтиленовые пакеты с затёртыми лицами Иванушек, и развешивает добычу на стене. А потом сидит возле неё, и рыдает, наслаждаясь миазмами, и песней «Тучи, тучи, а тучи как лю-ю-юди». Зрелище, если что, пиздец депрессивное. Машку было жалко. Но не настолько, чтобы я погнушалась её атпиздить за то, что она проебала мой фотоаппарат за очередном концерте своих кумиров. Атпиздила безжалостно.
И вот щас Мишка Гамми вновь затеяла, судя по всему, какую-то мерзкую хуйню.
Я сложила руки на животе, и важно, как подобает старшей сестре, которой завтра-послезавтра уже рожать, сказала:
— Или ты мне щас говоришь, что за гадость выдумала твоя Калинина, или я встану, и ткну ей в ебло лыжной палкой. Ибо я её не люблю. Кстати, могу и атпиздить.
Машаня насупилась, и решила ничего не отвечать беременной сестре, переключив своё внимание на обожравшуюся ананасами добрую Юльку:
— Ершова, дай колечко, а? Ну пожа-а-алста…
— На. В жопу попрошайка…
Машаня взвизгнула, и упиздила к себе в комнату. А я посмотрела на Юльку:
— Ну вот чо ты сделала, а? Щас Гамми Машку какой-нить хуйне научит. Мне Иванушек мало что ли? К тому же, даже подзырить нельзя, чо они там делать с твоим кольцом будут. Они дверь закрыли. Суки.
Юлька вздохнула:
— Ну вот чо ты за человек такой? Тупой, жадный и недальновидный. Кто мне вчера рассказывал, что у тебя розетка из стены вывалилась, и теперь у тебя тут окно в Париж? То есть, к Машке в комнату.
Ыыыыыы! Точно! У меня вывалилась розетка. Старая такая розетка. Которая торчала в стене как прыщ на носу у девственницы, и я завесила её пирсиццким ковром. Хотя ненавижу ковры на стенах. Но у мужа руки не доходили её перенести ниже, а розетка была сквозная. То есть, теперь у меня в стене получилась нехуйственная такая дыра размером с блюдце, с прямым выходом в Машанину дрочильную келью. Как я забыла?!
Мы с Юлькой переглянулись, и одновременно кинулись задирать персиццкий ковёр, с целью подзырить чо там за мистическое мероприятие Гамми затеяло.
Зырим в дыру. Там пиздец.
Горит свеча в виде абизьяны. Это у нас мама любит коллекцыонировать свечи в виде жывотных. Про себя я сразу отметила, что за сожжённую абизьяну Машке дадут пизды. Ну вот, горит абизьяна, отбразывая зловещие тени на развешанные по стене ебальники певунов Иванушег, а на столе стоит стакан с водой, над которым, трепеща, склонились Машка и Гамми, которые дрочат в нём привязанное на нитку кольцо.
— Это чо? — шепчу я Юльке, — Они ёбу дались?
— Заткнись. Это они гадают, дура.
— А как?
— Ну ты чо, не знаешь что ли? Щас они будут хуйню разную спрашивать, а кольцо им отвечать будет?
— Чо, прям так и ответит?!
— Заткнись ты уже, а? Смотри. Щас поржём.
Ну, сморю. Абизьяна уже до половины сгорела, а Машка с Гамми всё сиськи мнут, в стакан зырят, и молчат. И вдруг моя систер, таким трупным голосом жрицы Вуду, ка-а-ак заголосит на ультразвуке:
— Колечко-колечко, скажы нам с Наташкой Калининой, мы выйдем замуш за Иванушек Интернешнл?
Я вздрогнула, и тут Юлька отпихнула меня от стены, сложила ладони рупором, и как завоет в дырку басом:
— НИХУЯ-Я-Я-Я-Я-Я!
На две секунды повисла пауза, а потом в тишине кто-то пёрнул. После чего девки побросали свои магические девайсы, и с визгом выскочили из комнаты. Гамми бежала и голосила:
— Маша! Это пришла Пиковая Дама! Щас нам всем настанет пиздец!
В унисон ей орала Машка:
— Калинина!!! Я не хочу умирать!!!
А мы с Юлькой, обхватив руками животы, и сложывшысь пополам, валялись на моей кровате, и выли от смеха. Ачо? Пиздато пошутили, между прочим. Вам бы хуй такое в голову пришло.
Через полчаса у меня начались схватки, и меня увезли в роддом. Досмеялась. Юльку, правда, увезли туда через три дня. Наверное, ананасов пережрала.
В роддоме я ржать прекратила. Часа на четыре. Не до этого было. Зато потом я ещё два часа развлекала медперсонал рассказом про пользу гаданий и дырку в стене.
А когда меня с Андрюшкой выписали домой — стена в Машкиной комнате была абсолютно пуста. Конечно же, я не удержалась, и спросила:
— Машк, а как же Кирилл Андреев и тучи как люди?
И, конечно же, Машка ответила:
— Иди ты нахуй. Вместе с Юлькой. Дуры старые.
А что ещё могла ответить мне МОЯ сестра?
Прошло десять лет…
По старой, давно заведённой традиции, укладывая сына спать, я десять минут сижу с ним на кровати, и рассказываю ему в темноте всякие байки из склепа. О том, каким он был, когда был маленьким, и всякое разное на эту же тему.
— Мам, — вдруг спросил меня сын, — а что ты чувствовала в тот день, когда я должен был родиться? Ну, ты волновалась? Ждала?
На секунду я задумалась, потом заржала, и ответила:
— Честно говоря, я ждала тебя на две недели позже. Но у меня же есть Юлька…
— Дальше можешь не расказывать. Я тебя люблю.
— Я тебя тоже.
— А тётя Юля — это чума-тётка… Ничо, что я так о ней?
— Ничо. Она не обидится.
— А ты мне завтра расскажешь, как Юлька выпила воду из стакана с бабкиной вставной челюстью?
— Ты же сто раз слышал.
— Ещё хочу.
— Расскажу. Спи.
— Сплю.
Я закрываю дверь в детскую, и улыбаюсь…
(с) Лидия Раевская